dernaive (dernaive) wrote,
dernaive
dernaive

Про дружбу народов зимой 1991-1992 годов.

Волею судеб. Два тогда еще молодых, новоиспеченных из граждан СССР «дорогих россиянина». Очутились перед запертыми дверями интуристовского мотеля Полтава. В одноименном, естественно городе. Тихой, по-зимнему промозглой украинской ночью 1991 года. Тиха ли, кстати, была украинская ночь? Вряд ли. Вот послушайте:

- «Ему хотелось очень выпить, ему хотелось закусить, и оба глаза лейтенанта…» - напевал один из россиян методично постукивая по запертым дверям гостиницы, - первый раз вижу швейцара, который не держит слова, - сказал россиянин и тут же поправился, - то есть не вижу.

- «Без полбанки не пущу, без полбанки не пущу», - елейно-просящим голосом передразнил невидимого швейцара другой, - предупредили ведь: вернемся в час-два. И где он? Должен же быть хоть какой-то дежурный в мотеле? Что у них иностранцы по ночам не хотя что ли? И зачем мы ему эти «полбанки» оставили, если его нету? Третий час мерзнем.

- Сколько вопросов и ни одного ответа, - поддержал его продолжающий негромко стучать в стеклянную дверь, - ты постучи пока. А я тут за углом телефон-автомат видел. Пойду позвоню. Может этот чертов мотель по телефону ответит. Ты только не уходи никуда, а то потеряешься.

Сказав это все. Молодой человек поднял воротник плаща и ушел из-под защитного козырька гостиницы в полтавскую ночь с дождем, снегом и ветром. Звонить.

Когда он вернулся его товарища на месте не было. Чертыхнувшись он опять попытался втянуть голову в плечи и пошел вдоль корпуса мотеля, пытаясь сквозь снег и ветер разглядеть приятеля. И разглядел. Его неугомонный товарищ. Карабкался по балконным перилам, сплошняком покрывающим здание гостиницы, к единственному светящемуся окну третьего этажа.

Друзей разделял небольшой палисадник. Помочь другу подошедший ничем не мог и даже окликать его не стал, побоявшись, что от неожиданности может оступиться. Он просто ждал и смотрел. Смотрел и ждал. В конце концов в этом номере со светящимся окном должны быть люди. Люди не спящие в два часа ночи обычно бывают очень понятливыми и участливыми. Они вполне могут спуститься на ресепшен и открыть эти треклятые двери.

Наконец верхолаз достиг цели. Он одним последним рывком перебросив большое тренированное тело через ограждение балкона заглянул в окно и постучал. Реакции не последовало. Тогда он пожал плечами, развел руками и постучал еще раз. Сильнее.

На этот раз стук достиг цели. Балконная дверь распахнулась и из нее вышел высокий, очень крепкий мужчина с голым торсом. Нет, он не был выше и крепче влезшего на балкон товарища. Он был таким же. Они вообще были очень похожи. Уверенные в себе здоровенные «чуть за тридцать» мужики.

- Ты что делаешь на моем балконе, ворюга? - на чистом немецком языке поинтересовался вышедший из гостиничного тепла, он, видимо тоже любил задавать риторические вопросы, - иди отсюда!

Последние слова были подтверждены сильным толчком в плечи двумя руками. Для понятности.

Кого друго таким образом можно было и с ног сбить. Но верхолаз даже не покачнулся.

- Идиот, - приветствовал он немца на русском, переходя на элементы английского, - мотель клозет ведь, иди сделай опен.

С этими словами он повернул немца к двери и легонько подтолкнул. Кто другой. От подобного толчка легко бы добежал до входа в гостиницу. Но не немец. Он развернулся обратно. И снова попросил товарища уйти. Естественно на немецком. Почему-то все немцы предпочитают разговаривать именно на этом языке. А этот еще и толкался.

Потолкавшись и поговорив на разных языках. Двое на балконе практически одновременно пришли к выводу, что продолжение разговора никакой пользы не принесет. Немец ушел к себе, бормоча что-то о загадочной душе русских бандитов, а наш товарищ спустился тем же путем, что и поднялся, громко ворча что-то о непонятливых немецких бюргерах.

Друзья встретились и пошли обратно к входу в мотель. Возле запертых дверей они остановились.

- Слушай, а ты ведь бумагу подписывал, что с иностранцами общаться не будешь, - задумчиво сказал один.

- Да. Если эта немчура утром поднимет скандал будут неприятности.

- Допуска лишить могут запросто. Ты ведь ему и номер назвал, и фамилии. Зачем ты кстати, перевел «Соколов» на немецкий?

- На английский, - поправил друга верхолаз, - на что мог, на то и перевел. Он же вообще ничего понимать не хотел, немец твой. Все равно надо извиняться идти, когда в гостиницу пустят, - неожиданно завершил он разговор и добавил, - давай лучше водку выпьем, которую швейцару взяли. А то холодно.

И они выпили водку.

- Ты смотри,- сказал Соколов, пристраивая пустую бутылку в урну у входа, - урны чистые, а стекол нету.

- Каких стекол? – заинтересовано спросил его товарищ

- Простых стекол. Тут рядом с дверью целого стеклянного проема не хватает. Входи – не хочу.

- Хочу. Входить я как раз хочу. И как это мы раньше не заметили. И зачем они двери запирают, коли все равно стекол нет?

- Так порядок же должен быть. Пошли спать, завтра надо к немцу пораньше зайти, чтоб свалить не успел.

И они пошли спать. А потом к немцу. С двухлитровой бутылкой горилки с перцем. Извиняться. Немца звали Рудольфом. Он ничего не помнил из ночного происшествия, потому что был пьян. И именно поэтому очень радушно встретил совершенно незнакомых русских людей с двумя литрами водки. Он бы и черта с водкой радушно встретил, этот Рудольф.

Они выпили за дружбу народов и помирились. Хотя и не ссорились.

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 10 comments